райности своенравных, неуступчивых и
  совершенно неспособных мыслить правителей, не желавших прочистить свои
  жалкие вывихнутые мозги и, кроме всего прочего, не понимавших и не
  выносивших друг друга. Возможно, армии были различными искажениями
  творческих идей бога, которые сталкивались друг с другом. Блажен, кто не
  принимает в этом участия! Блажен стократ, кто может это остановить!
   Кетенхейве устало отмахнулся.
   - Все это вздор. Зачем ты об этом говоришь?
   - Не знаю, - сказал Мергентхейм, - назови это вздором; конечно, ты не
  был офицером его величества, думаешь, я в это верю? Но такая версия хорошо
  запоминается и дает толпе наглядное о тебе представление. Кетенхейве
  депутат я майор британской армии. Тут что-то не то. Концы с концами не
  сходятся. Мы ведь знаем, что это ложь, высосанная из пальца. Но вот ее
  опубликуют в газете. Если тебе повезет, об этом забудут. Но потом эта
  легенда опять появится в газете. В политической клевете Гитлер и вправду
  кое-что понимал, а чему он учит в своей книге? Постоянному, утомительному
  повторению клеветы. Предположим, кого-то зовут Бернгард. А его начинают
  называть Ициком. И так без конца. Вот тебе рецепт.
   - До этого мы еще не дошли.
   - Ты прав. До этого мы еще не дошли. Но может быть, кто-то, может быть
  наш друг Фрост-Форестье, нашел какую-то твою фотографию. Ты уже забыл о
  ней. Но может быть, ты изображен на ней стоящим перед микрофоном Би-Би-Си,
  видны эти буквы, а если и не видны, то это поправимо, и тогда каждый их
  увидит, а знает их тоже каждый.