. Соображаешь? А может быть, кто-то, может
  быть тот же Фрост-Форестье, отыскал старую магнитофонную ленту где-нибудь
  в архивах контрразведки или гестапо, и тебя сейчас опять можно услышать,
  услышать, как ты выступал перед своими избирателями, когда они сидели в
  бомбоубежищах...
   _Говорит Англия. Говорит Англия. Длинные коридоры Дома радио.
  Затемненные окна. Синие лампочки. Запах карболки и заплесневелого чая. Он
  не уходил в убежище, когда объявляли воздушную тревогу. Затемненные стекла
  сотрясались. Синие лампочки качались и вздрагивали. Сердце! Сердце! Он
  приехал из лесов_...
   Он приехал тогда из лесов Канады. Как интернированный, он работал там
  лесорубом. Для его здоровья это было неплохое время: простая сытная пища,
  холодный, насыщенных озоном воздух, физическая работа, сон в палатках...
   _Но Кетенхейве не мог уснуть! Что я здесь делаю? Что мне здесь надо?
  Только бы не принимать участия? Только бы не присутствовать при сем?
  Оставаться в стороне? Разыгрывать невинность, показную, обманчивую
  невинность? Разве этого достаточно? Зимой на палатки падал снег, беззвучно
  падал сквозь ветви высоких деревьев, мягкий чужой снег засыпал чей-то
  бесславный могильный холм. Разве не он, Кетенхейве, позволил всему этому
  так далеко зайти, разве не была в том его вина, разве не он всегда стоял в
  стороне, застенчивый, как мимоза, изнеженный обитатель башни из слоновой
  кости, благородный, голодный, бесприютный, несчастный, гонимый из страны в
  страну, но всегда остававшийся в стороне, всегда смирявшийся, никогда