льности своей политики.
   Мергентхейм нетерпеливо прервал его.
   - Ты с ума сошел! - воскликнул он. - Тебе ничем не поможешь. Но одно я
  хочу тебе еще сказать: ты проиграешь! Проиграешь больше, чем думаешь. Ведь
  на этот раз ты не сможешь эмигрировать. Куда? Твои старые друзья думают
  сегодня так же, как и мы, и над всеми континентами, повторяю, над всеми
  континентами опустился занавес недоверия. Может быть, ты только комар. Но
  слоны и тигры тебя боятся. Поэтому остерегайся их!
   Коридор между каютами прессы качался не сильнее, чем обычно, под
  удаляющимися шагами Кетенхейве. Он не предчувствовал ни крушения, ни
  опасности для себя лично. То, что сказал Мергентхейм, не вызвало у
  Кетенхейве никакого беспокойства. Это лишь еще больше опечалило и без того
  грустного Кетенхейве; его не потрясло, когда он услышал подтверждение
  давно известной и внушавшей ему страх истины: налицо национальная
  реставрация, реставрированный национализм, все теперь сводится к этому.
  Границы не открылись. Они снова заперты. И немцы снова оказались в клетке,
  с которой сроднились, в клетке отечества, висящей между другими клетками с
  другими отечествами, на сей раз на одной жерди, и нес ее в историю Великий
  коллекционер клеток и людей. Конечно, Кетенхейве любил свою страну, любил,
  как и всякий громко заявляющий об этом, а может быть, даже сильнее, потому
  что долго был с ней в разлуке, тосковал о ней и благодаря тоске
  идеализировал эту страну из своего далека. _Кетенхейве - романтик_. Но он
  не хотел сидеть в клетке под охраной