шимся лицом, он всегда выглядел так, будто только что
  стоял на ветру, приносившем ему вести со всего мира. Не известно, был ли
  Дана и вправду значительной личностью или только производил такое
  впечатление благодаря частым беседам со знаменитостями и с людьми,
  известными своей сомнительной репутацией, а те в свою очередь могли,
  вероятно, разыгрывать перед самими собой и перед всем миром роль великих
  лишь потому, что Филипп Дана счел их достойными своего телефонного звонка.
  В сущности говоря, он презирал государственных деятелей, у которых брал
  интервью; он слишком часто видел, как люди такого сорта возвышались,
  блистали, падали, а иногда кончали на виселице - этому Дана радовался в
  душе больше, чем когда видел их бодрыми и не терпящими возражений в
  президентских креслах или почивших от старости в государственных гробах, с
  умиротворенной улыбкой на жирном лице, в то время как народы проклинали
  их. Вот уже сорок лет Дана был участником всех войн и всех конференций,
  которые следовали за битвами и предшествовали новым нападениям; он глотал
  лошадиные дозы глупости дипломатов, видел слепых в роли поводырей и
  напрасно предостерегал глухих о надвигающихся катастрофах... Дана пил с
  Рузвельтом, обедал с негусом, был знаком с людоедами и истинными святыми,
  был очевидцем всех восстаний, революций и гражданских войн нашей эпохи и
  всегда констатировал поражение человека. Побежденные оказывались
  достойными своих победителей, они были только на некоторое время более
  симпатичны, поскольку