кольку были побежденными. Мир, пульс которого измерял Дана,
  ждал его мемуаров, но Дана сделал миру подарок, не написав их, - он мог бы
  поведать лишь о злодеяниях. Теперь он, кроткий и, очевидно, мудрый, сидел
  в Бонне в кресле-качалке (он поставил это кресло в своем кабинете отчасти
  для удобства, отчасти как символ) и, покачиваясь, наблюдал за колебаниями
  мировой политики в маленьком, но беспокойном уголке. Этот Бонн был уделом
  Даны в старости, а может быть, и его могилой. Здесь не было такой
  напряженности, как в Корее, но и здесь можно было видеть, как Всходят
  посевы безрассудства, поднимаются ростки непонимания и непреклонности.
   Кетенхейве знал Дану со времен старой "Народной газеты". Однажды Дана
  взял для своего международного информационного агентства репортаж
  Кетенхейве в "Народной газете" о большой берлинской забастовке
  транспортников, которая на время странно соединила наци и коммунистов. Тем
  самым Дана помог Кетенхейве приобрести читателей во всем мире. Позднее в
  Лондоне Кетенхейве снова встретился с Даной. Дана писал книгу о Гитлере,
  которую задумал как бестселлер и как бестселлер сбыл; так отвращение к
  Гитлеру принесло ему много денег. Антипатия ко всему коричневому сделала
  Кетенхейве лишь бедным изгнанником, и он не без зависти восхищался
  деловитостью Даны, критикуя его завлекательную книгу о фюрере за то, что
  она всего только бестселлер, поверхностный и ловко оформленный.
   Бог журналистики был весьма любезен. Он протянул Кетенхейве
  информационный листок одного из