е, вроде стычек гангстеров, все ее
  средства непристойны и отвратительны; даже тот, кто хочет добра, легко
  становится Мефистофелем, который всегда сеет зло; ибо что есть добро и что
  есть зло на этом поле, простирающемся далеко в будущее, в царство
  неизвестности? Сквозь раскрытое окно Кетенхейве печально смотрел на
  сплошную пелену заморосившего вновь дождя. В окно опять проникали влажные
  и теплые испарения земли, запах ботанического сада, и бледные молнии
  прорезали теплицу. Даже гроза казалась искусственной: искусственная гроза
  для забавы в залах реставрированной ресторации "Отечество", а Дана,
  кроткий, красивый и умудренный жизнью старик, слегка вздремнул, несмотря
  на раскаты грома. Он лежал в чуть покачивающемся кресле, балансирующий
  наблюдатель, соня и фантазер. Он грезил о богине мира, но, к сожалению,
  эта богиня приснилась ему в облике Ирены, девушки-вьетнамки из публичного
  дома, к которой лет двадцать пять тому назад Дана ходил в Сайгоне; у нее
  были мягкие руки, проворные, как бурливые ручейки, и пахнущая цветами
  кожа. Дана мирно засыпал в объятиях Ирены Миротворицы, а потом ему
  пришлось глотать горькие сульфамидные таблетки. Так обстояло дело с
  богиней мира. Ведь все мы играем. _Мы играем в разбойников и жандармов, в
  разбойников и жандармов, и так без конца, и так без конца_.
  
  
  
  3
  
   Кетенхейве направился в свой кабинет в новой пристройке к зданию бывшей
  Педагогической академии, где размещался бундестаг. Полы в коридорах и
  депутатских комнатах были покрыты натертым