блеска линолеумом. Своей
  безукоризненной чистотой они напоминали асептическое отделение клиники;
  быть может, и политика, которая проводилась здесь по отношению к больному
  народу, была стерильной. В своем рабочем кабинете Кетенхейве был ближе к
  небу, но не к ясности; надвигались новые тучи, новые грозы, горизонт
  подернулся сизой и ядовито-желтой дымкой. Чтобы лучше сосредоточиться,
  Кетенхейве включил неоновую лампу я сидел при двойном свете: сумеречном
  дневном и искусственном. Его стол был завален почтой, просьбами, мольбами
  о помощи, завален ругательными письмами и неразрешимыми проблемами. Из-под
  неоновой лампы на него смотрела Элька. Это была маленькая любительская
  фотография, изображавшая Эльку с растрепанными волосами на улице, среди
  развалин (Кетенхейве любил эту фотокарточку, потому что впервые увидел
  Эльку именно такой), но сейчас, в неоновом освещении, ему показалось,
  будто Элька, огромная, как мерцающая тень на киноэкране, гладко зачесав на
  этот раз волосы, смотрит на него с дружеской насмешкой и говорит: "Вот и
  остался ты со своей политикой и со своими неприятностями, а от меня
  избавился!" Кетенхейве было горько слышать такие слова, тем более что этот
  голос доносился к нему из могилы и слова эти она не могла взять обратно.
  Он снял карточку Эльки и отложил в сторону. Положил к своим деловым
  бумагам. Впрочем, что значит - к деловым бумагам? Бумаги эти все неважные,
  а то, что по-настоящему важно, все равно, подтверждено это в официальных
  бумагах или нет, существует и будет существовать