твовать само по себе и во сне, и
  в забытьи, и в самой смерти. Кетенхейве еще не разбирал почты, не разбирал
  ходатайств, оскорблений, воплей отчаяния, писем профессиональных
  попрошаек, критиканов, деловых людей и сумасшедших; охотнее всего он
  смахнул бы со стола всю свою депутатскую почту. Он взял депутатский бланк
  и написал; "Le beau navire", "Прекрасный корабль", ведь об этом чудесном
  стихотворении, воспевающем женщину, ему напомнила сейчас Элька - пусть
  такой она останется в его воспоминании. И Кетенхейве попытался по памяти
  перевести бессмертные строчки Бодлера: "Je veux te raconter, o molle
  enchanteresse..." - "Я скажу тебе, расскажу тебе, я исповедуюсь тебе..."
  Последнее ему понравилось, он хотел, как на исповеди, признаться Эльке,
  что любит ее, что ему недостает ее, он искал подходящее слово, адекватное
  выражение, он напряженно думал, царапал что-то на бумаге, вычеркивал,
  исправлял, погрузившись в сладкую поэтическую истому. Лгал ли он? Нет, он
  действительно это чувствовал, велика была его любовь и глубока печаль, но
  к ним примешивались отзвуки тщеславия, жалости к самому себе и подозрение,
  что в поэзии, как и в любви, он дилетант. Он оплакивал Эльку, но его
  страшило и одиночество, которому он всю свою жизнь бросал вызов и которое
  теперь охватило его. Он переводил из "Цветов зла", о molle enchanteresse,
  мой сладкий, мой нежный, мой милый восторг, _о мое нежное, мое вкрадчивое,
  мое восторженное слово_; у Кетенхейве не осталось никого, кому он мог бы
  написать. Сотни писем лежали на его столе,