жалобные крики, беспомощный
  лепет и проклятья, но никто не ждал от него ничего, кроме ответа на
  просьбы. Он писал письма из Бонна Эльке, а если они, быть может,
  предназначались и для потомков, все же Элька была гораздо больше, чем
  просто адресат, она была медиумом, благодаря которому он мог говорить и
  устанавливать контакты. Бледный как смерть, сидел Кетенхейве в своем
  кабинете при бундестаге, бледные молнии призрачно мелькали за окном, над
  Рейном, тучи были заряжены электричеством и насыщены гарью дымовых труб
  индустриального района, чадящие, зловонные туманы, газообразные, ядовитые,
  сернисто-желтые, жуткая неукрощенная стихия двигалась, готовая к штурму,
  над крышами и стенами теплицы, презирая изнеженного, как мимоза, субъекта
  и насмехаясь над скорбящим, над переводчиком Бодлера и депутатом,
  купающимся в неоновом свете, которым была наполнена его комната. Так
  проходило время, пока Кетенхейве не пригласили к Кнурревану.
   Их сосуществование было симбиозом, сожительством двух различных существ
  к обоюдной пользе; но оба не были уверены в том, что это им не вредит.
  Кнурреван мог бы сказать, что из-за Кетенхейве он берет грех на душу.
  Однако Кнурреван, который еще до первой мировой войны занимался
  самообразованием и нахватался вроде бы передовых сведений из
  естественнонаучной литературы тогда уже сомнительной новизны (все загадки
  мироздания казались разрешенными, и после изгнания неразумного бога
  человеку оставалось лишь привести все в систему), отрицал