ование
  души. Поэтому неприятное чувство, которое вызывал у него Кетенхейве, можно
  было сравнить с досадой добросовестного унтер-офицера при взгляде на
  новобранца, не знающего строевого устава, хуже того, не принимающего его
  всерьез. К сожалению, армии нужны новобранцы, а партии нужен был
  Кетенхейве, который (об этом Кнурреван смутно догадывался), возможно,
  вовсе не был ни офицером, ни юнкером, а был просто авантюристом, бродягой,
  коего по неизвестной причине, может быть из-за его высокомерия, считают
  офицером. Кнурреван ошибался; Кетенхейве вовсе не был высокомерен, он
  просто не соблюдал внешних форм приличия, что казалось Кнурревану пределом
  высокомерия. Но поэтому-то он и считал Кетенхейве офицером, в то время как
  тот без обиняков признался бы в чем угодно, даже в том, что он, возможно,
  и бродяга. Кетенхейве уважал Кнурревана, называя его с некоторой иронией,
  но без неприязни человеком старого закала, однако выражение это, дошедшее
  до ушей Кнурревана, рассердило его как еще одно проявление надменности
  Кетенхейве. А Кнурреван в самом деле был человеком старого закала,
  ремесленником из семьи ремесленников, который с ранних лет стремился к
  знаниям, потом к справедливости, а позднее, поскольку выяснилось, что
  знания и справедливость понятия ненадежные, трудно определяемые и всегда
  зависимые от некоей неизвестной величины, устремился к власти. Кнурревану
  не очень-то хотелось навязывать миру свою волю, но он считал себя
  человеком, способным направить его на путь добра. В поисках соратников