в он
  натолкнулся на Кетенхейве, однако тот не укрепил его позиции, а вверг в
  сомнения. Кетенхейве не был ни партнером в скат, ни любителем пива, это
  исключало его из теплой компании мужчин, которые по вечерам собирались у
  Кнурревана, поднимали кружки и хлопали картами по столу, мужчин, которые
  определяли судьбу партии, но дружбой с которыми не похвалишься, ибо они
  гроша ломаного не стоили.
   Кнурреван многое пережил, но мудрее он не стал. У него было доброе
  сердце, но оно успело ожесточиться. Он вернулся с первой мировой войны с
  застрявшим в сердце осколком и, к удивлению врачей, продолжал жить. Это
  было в ту пору, когда медики еще не хотели верить, что можно жить с
  осколком в сердце, потому Кнурревана в качестве живого трупа возили из
  клиники в клинику, покуда он не стал умнее лечивших его врачей, не занял
  поста в своей партии и благодаря настойчивости и усердию, а отчасти
  удивительному ранению, о котором рассказывалось в предвыборных плакатах,
  не сделался депутатом рейхстага. В тысяча девятьсот тридцать третьем
  бывшие фронтовики под вопли о фронтовом товариществе бросили Кнурревана,
  носившего в сердце кусок фронтового свинца, в концлагерь. Его сын,
  которого с возвышением семьи прочили в университет, попал по старой
  традиции в учение к плотнику. Обозленный своим унизительным положением и
  желая досадить отцу, который, к сожалению, поставил не на ту политическую
  карту, а также одержимый стремлением доказать свою благонадежность (тогда
  по всей стране каждый изо всех сил доказывал