доказывал свою благонадежность), сын
  записался в легион "Кондор", отправился бортмехаником в Испанию и там
  погиб. Кетенхейве тоже собирался поехать в Испанию, и тоже для того, чтобы
  доказать свою благонадежность, правда на другой стороне (он не исполнил
  своего намерения и нередко корил себя, что и в этот раз спасовал). Легко
  могло случиться, что Кетенхейве, находясь на зенитной батарее под
  Мадридом, сбил бы с южного неба сына Кнурревана. Вдоль и поперек, вкривь и
  вкось перерезали страны линии фронтов, так что большинство летавших или
  стрелявших уже и сами не знали, почему оказались именно на той или другой
  стороне. Кнурреван никогда этого не понимал. Он был человеком строго
  национальных убеждений, и его оппозиция национальной политике
  правительства была, так сказать, немецко-национальной. Кнурреван мечтал
  стать освободителем и объединителем расколотого отечества, воображал, что
  ему, как Бисмарку, поставят памятник в парке имени Кнурревана, и забыл
  свою старую мечту - Интернационал. В годы его юности Интернационал с
  красными знаменами еще защищал права человека. В тысяча девятьсот
  четырнадцатом Интернационал умер. Кнурревану казалось, что время стало
  маршировать под другими знаменами, что сохранились лишь отдельные союзы,
  за гордыми наименованиями которых стояли простые списки с номерами; они
  тоже называли себя Интернационалом, но это раскольнические группки, секты,
  они не только не показывали пример мира, а стали в глазах всего
  человечества символом ссор и распрей,