постоянно цапаясь друг с другом.
  Быть может, Кнурреван не напрасно опасался старых ошибок. Он считал, что
  его партия в период первой Германской республики оказалась недостаточно
  национальной; она не обрела поддержки в уже расколотом Интернационале, а в
  своей стране потеряла влияние на массы, которые последовали за более
  доходчивым лозунгом примитивного национального эгоизма. На сей раз
  Кнурреван не хотел лишать свои паруса национального ветра. Он выступал за
  создание армии - обжегшись на молоке, не всегда дуют на воду, - но за
  армию патриотов (Великая французская революция затуманила его взор
  глупостью, а может, он считал, что снова родился Наполеон), выступал за
  генералов, только пусть они заботятся о народе и демократии. Дурак, думал
  Кетенхейве, эти генералы, когда дело идет об их карьере, совсем не так
  тупы; эти пройдохи будут разыгрывать перед Кнурреваном отличную комедию,
  они ему всего наобещают, будут готовы на все, лишь бы сколотить штабы,
  составить табель о рангах и соорудить учебные ящики с песком. Что
  произойдет потом, никто не знает. Портные хотят шить. А национальное
  пробуждение вообще трудный орешек. Теперь этот ветер, по-видимому, даже
  утих, национальное правительство стало хитрее, коварнее и на какое-то
  время подставило свои паруса международному бризу, а Кнурреван, желавший
  плыть под национальными парусами, вместо того чтобы начать
  интернациональные гонки к новым берегам под парусами новых идеалов, попал
  в штиль. К сожалению, он этих идеалов не