ржением или вызвало бы заявления европейских правительств о
  солидарности, прежде чем на заседании бундестага зашла бы речь об этом
  факте; в конечном итоге подлецом и предателем назвали бы лишь автора таких
  плакатов. На вспышку народных волнений едва ли приходилось рассчитывать, а
  народное мнение не могло помешать правительству проводить свою политику.
  Кнурреван думал, что высказывания генералов, которые с такой радостью
  говорили в Conseil Superieur о разделе Германии, не так-то просто
  опровергнуть, но Кетенхейве знал, что государственные мужи Англии и
  Франции, если нужно, поправят своих генералов. Они призовут их к порядку,
  потому что (тут тоже сказалось предубеждение Кетенхейве) иностранных
  генералов еще можно поставить на место, ведь они, хотя и не вызывают
  симпатий, являются все же слугами государства, в то время как немецкие
  генералы сразу же начинают, как и прежде, воплощать в себе единственную
  подлинную власть в стране и стремятся установить естественный, на их
  взгляд, порядок, при котором военные интересы доминируют над
  политическими. Немецких генералов Кетенхейве считал раковой опухолью на
  теле немецкого народа, и это его мнение оставалось неизменным, даже при
  том уважении, которое он испытывал к генералам, казненным Гитлером.
  Кетенхейве ненавидел старых солдафонов, которые с отеческим видом
  позволяли себе называть взрослых граждан государства "мальчики мои" или
  "сыны мои", а потом гнали этих мальчиков и сынов под пулеметный огонь.
  Кетенхейве