ы
  (летают нынче, обгоняя звук, но не нарушают выдуманных безумцами воздушных
  коридоров), и человек будет свободным, сможет поехать куда ему
  заблагорассудится, поистине будет вольным как птица - подобная философская
  ситуация воодушевляла Кетенхейве. Кнурреван уступил. Хотя ему казалось,
  что он слишком часто и слишком во многом уступает, он снова уступил,
  сдержав свой гнев, и они решили, что Кетенхейве неожиданно процитирует во
  время обсуждения договоров о безопасности эту маленькую победную речь
  генералов.
   Кетенхейве вернулся в свой кабинет. Снова погрузился в неоновый свет.
  Он не погасил лампу, хотя небо уже прояснилось и посветлело и солнце на
  миг затопило все ослепительным сиянием. Поблескивал Рейн. Мимо плыл
  прогулочный пароход, белый от пенистых брызг, поднятых лопастями колес, и
  пассажиры показывали пальцами на здание бундестага. Кетенхейве был
  ослеплен. Перевод "Le beau navire" - "Прекрасного корабля" лежал
  неоконченным среди нераспечатанных писем, а уже пришли новые - новые
  послания, новые вопли о помощи, новые жалобы, новые прошения, новые
  проклятья господину депутату; подобно водам Рейна, их бесконечный поток,
  добросовестно направляемый почтальонами и курьерами, устремлялся на его
  стол. К Кетенхейве стекались письма от целой нации любителей переписки,
  они отнимали у него все силы, и только интуиция спасала его среди этого
  потока, иначе бы он в нем захлебнулся. Он набросал проект речи, с которой
  хотел выступить на пленарном заседании, он уж постарается