мства, управления,
  размещенные в старых зданиях гитлеровских времен; в домах, понастроенных
  Шпеером, за фасадами из песчаника сочиняются разные официальные документы,
  в старых казармах обделываются делишки. Те, кто здесь спал когда-то, давно
  уже умерли; те, кого здесь муштровали, побывали в плену, но уже забыли об
  этом, ведь это позади, а если они случайно остались живы и находятся на
  свободе, то хлопочут теперь о пенсиях, гоняются за теплыми местечками, а
  что же еще остается им делать?
   Кетенхейве в правительственном, автомобиле проехал по
  правительственному кварталу какого-то эмигрантского правительства. За
  нелепо расставленными в поле заборами несли охрану часовые. Это было
  правительство, зависящее от гостеприимства и благосклонности федеральных
  властей, и Кетенхейве подумал: просто анекдот, что я не вхожу в это
  правительство, оно могло бы быть моим правительством - изгнанное нацией,
  изгнанное природой, изгнанное людьми (он все-таки мечтал о братстве
  людей). К Фросту-Форестье шагали по улице военные; вблизи находились
  казармы. Военные шли поодиночке, продвигались вперед неторопливой походкой
  государственных служащих, а не маршировали строем, как настоящие солдаты.
  Служили они в мобильной полиции или в пограничной охране, Кетенхейве не
  знал. Он решил любого из них, независимо от чина, именовать "господин
  обер-лесничий".
   Фрост-Форестье сидел в старой казарме и командовал армией; только это
  была армия секретарш, которых он держал в постоянном напряжении. Здесь
  работали