ли в поте лица, и у Кетенхейве закружилась голова, когда он увидел,
  как одна секретарша одновременно разговаривала по двум телефонам. Какие
  возможности открывались здесь для детских проказ и каких абонентов можно
  было ненароком соединять! Если Кетенхейве писала вся нация, то с
  Фростом-Форестье разговаривал по телефону весь мир. Париж на проводе, Рим,
  Каир или Вашингтон? Звонили уже из Тауроггена? Чего хотел этот подонок из
  Базеля, висящий на проводе? Запутался он, что ли? А может быть, дельцы,
  ожидавшие в боннской гостинице "Штерн", напевали свою песнь по телефонным
  проводам в дамские ушки? Слышался треск, бренчание, жужжание в мажоре и
  миноре, погребальный звон по казненным, неумолкаемый шепот исповедальни, и
  воркующие девичьи голоса то и дело отвечали: "Нет, господин Фрост-Форестье
  сожалеет. Господин Фрост-Форестье не сможет. Я доложу господину
  Фросту-Форестье"; у господина Фроста-Форестье не было официального титула.
   Человек, на которого был столь большой спрос, не заставил: гостя ждать.
  Он тут же вышел из кабинета, приветствуя Даниила, вступившего в ров со
  львами, и пригласил его в здешнюю столовую. Кетенхейве печально вздохнул.
  Противник двинул в бой тяжелую артиллерию. Столовая, похожая на сарай, в
  котором все пропахло подгоревшей мукой и прогорклым жиром, вызывала страх.
  Там подавали немецкий бифштекс "Эстергази" с пюре, мясные тефтели с
  горошком и пюре, грудинку с кислой капустой и пюре, а в самом низу меню
  стояло: "Деликатесные супы Шнуллера придают торжественность любому обеду".
  Это была