(был ноябрь и за окном было мрачно и
  сыро) и вдруг произнес:
  
   "Я лютеран люблю Богослуженье,
   Обряд их строгий, важный и простой --
   Сих голых стен, сей храмины пустой
   Понятно мне высокое ученье..."
  
   Я впервые в жизни слышала Тютчева и -- разрыдалась. И многие тоже --
  расплакались. Я вдруг поняла, что никогда в жизни более не увижу нашу
  учительницу математики. И "истеричку" тоже -- никогда не увижу.
   Тютчевская "дверь" за ними закрылась -- раз и навсегда. Вернее --
  кем-то закрыта. И еще я знала, что придет день и Лешеньку тоже "заберут".
  Ведь он -- офицер. Офицер -- той "царской армии". И что-то вроде князя для
  местных. А самое главное, - он наизусть знает запрещенного у нас Тютчева.
   А Лешенька стоял и читал Тютчева и Есенина -- пока не прозвенел звонок.
  А на другой день пришли и сказали, что теперь мы "временно" учимся "вместе с
  мальчиками". В "мужскую" не приходили. Говорили, что Лешенька якобы ходил
  куда-то и сказал так:
   - "Я офицер и происхожу из дворян. Пару лет отсидел в исправительных
  лагерях. И в то же время я -- директор школы. Ежели вы тронете любого из
  моих учителей, я напишу анонимку, что кто-то из вас сажает невинных,
  оставляя на свободе явного "контрика". Так что -- вам придется арестовать
  меня первого".
   Его не арестовали. В "мужской" учились дети всех "важных лиц" нашей
  "бывшей губернии". И "важным лицам" не захотелось терять --