т комиссионных магазинов, - заметил Илья
  Никитич, - этого они тоже не знали?
  
  - Родители Артема в последние годы покупали что-либо только в угловом
  гастрономе. Только еду покупали. Кефир, хлеб, макароны. Всем, кто приходил
  в гости, предлагали горячие черные гренки. Знаете, ломтики ржаного хлеба,
  обжаренные в подсолнечном масле. Со сладким чаем очень вкусно.
  Представляете, много лет подряд, из года в год, одно и то же угощение,
  жареный черный хлеб. С ума сойти можно. А одежду они не покупали вообще.
  Носили старую. У отца Артема все носки состояли наполовину из штопки.
  Пиджаки и пальто перелицованные. Ну, знаете, когда вещь распарывают по
  швам, выворачивают наизнанку, потому, что там ткань меньше изношена, и
  сшивают заново. Мать Артема целыми днями сидела за щвейной машинкой.
  Старенькая такая машинка, с ножной педалью, которая выглядит как фрагмент
  литой чугунной ограды.
  
  Саня бормотал, глядя в одну точку, и все ждал, когда же следователю надоест
  слушать этот бред. Но Бородин сидел молча, расслабленно откинувшись на
  спинку стула, и глядел на Саню сквозь прикрытые веки. Сане даже показалось,
  что старик заснул. Ну и ладно, спокойной ночи. Он покосился на Илью
  Никитича, без спросу вытянул из пачки еще одну сигарету, прикурил.
  
  - Педаль качалась