соломке покоилось
  одно-единственное яйцо, по размеру меньше голубиного, грязное, серое, а
  главное, какое-то квадратное.
  
  - Ой, батюшки, да что ж это за пакость такая? Неужто сглазили куру? -
  воскликнула Аполлинария Ивановна, перекрестилась и быстро забормотала: -
  "Да воскреснет Бог, и да расточатся врази Его..."
  
  Кряхтя, охая и бормоча молитву на изгнание нечистого, Аполлинария Ивановна
  отправилась в сени. Лукошко она несла осторожно, на вытянутых руках, и
  боялась смотреть на квадратного недоноска, боялась дышать исходящим от него
  колдовским смрадом, хотя на самом деле пахло из лукошка просто куриным
  пометом.
  
  Старший внук Аполлинарии Ивановны, четырнадцатилетний Павлик, собирался на
  работу, мыть золото.
  
  - Ты погляди, Павлуша, напасть какая, - бабушка дала ему лукошко,- куру-то
  нашу сглазили, я знаю кто, Раиска-бобылка, ведьма проклятая. Помнишь,
  третьего дня Мотенька пропала? Раиска ее к себе заманила на двор, у ней
  есть черный петух, бабы говорят, петух этот особенный, заговоренный. Ему
  сто пятьдесят лет, он никогда цыпленочком не был, откуда взялся,
  неизвестно. Если какую курицу покроет, она сразу нестись перестает. Ой,
  беда, Павлуша, жалко куру-то, теперь только в суп ее разве, да и то не
  знаю, не будет ли вреда от такого супу?
  
  -