тые облака перед закатом.
  Стариком она называла своего покойного супруга - графа Юрия Михайловича и
  часто, сидя в кресле перед камином, беседовала с ним по-русски. Монолог ее
  дробился на разные голоса. Тоненький, дрожащий принадлежал ей самой, а
  скрипучий, хриплый - графу, которого она ясно видела перед собой, в пустом
  вольтеровском кресле.
  
  - Душа моя, ты помнишь деревенского мальчика, который нашел наш первый
  камень? - задумчиво спрашивал покойник. - Нехорошо, что мы не приняли
  участия в его судьбе.
  
  - Я лечила его раны своими руками, я не позволила закопать его живьем в
  землю, - возражала графиня, - я в его честь назвала лучший алмаз в своей
  коллекции, и будет с него.
  
  - Ты должна огранить алмаз "Павел", душенька. Я хочу, чтобы он сверкал на
  твоей груди. Закажи у Ле Вийона брошь в виде цветка орхидеи, пусть вокруг
  камня будут тонкие платиновые лепестки, на них бледно-голубые прозрачные
  топазы, как капельки утренней росы, а между ними овальные изумруды, как
  листья.
  
  - Это манифик, мон амур, это изумительно! - Графиня кокетливо щурилась,
  обнажала в улыбке вставные зубы. - Но с каким же платьем я надену эту
  брошь?
  
  - С голубым бархатным. Или вот, с белым, из китайского шелка с фламандскими
  кружевами. Оно тебе так к лицу, душенька.
  
  -