ньше Наташа старалась прекратить эти вредные для здоровья разговоры,
  выдумывала какой-нибудь предлог: Димыч проснулся, молоко убежало. "Прости,
  я тебе позже перезвоню", и не перезванивала. Но сейчас ей было так
  тоскливо, так одиноко, что даже Ольгиной злой болтовне она была рада.
  Все-таки живой голос в трубке.
  
  - Неужели ты ничего не чувствовала? Это ведь должно быть заметно, когда
  появляется у мужа другая женщина, - спросила она Ольгу и заметила про себя,
  что впервые задает этот вопрос не из сострадания, а с напряженным личным
  интересом.
  
  - Чувствовала, конечно. Но не хотела себе признаваться. Обидно, унизительна
  Да и что я могла бы изменить? Потом, когда все стало слишком очевидно, я
  бросилась в другую крайность - просила, умоляла, истерики закатывала,
  опустилась до шантажа, пыталась вены резать. От этого только хуже. Если бы
  сейчас все сначала, я бы, разумеется, вела себя совсем иначе. Я бы сделала
  вид, будто мне все равно. А еще лучше, сама бы завела кого-нибудь. Вот
  тогда бы он, сукин сын, подумал, уходить или нет. Кстати, очень тебе
  советую.
  
  - Что?
  
  - Закрути роман. Пусть поревнует. Раньше будет домой возвращаться. Знаешь,
  они ведь только кажутся такими умными и сложными. На самом деле все просто.
  У каждого есть идеал жены: босая,