енного усердия от нее не требовалось. Даже за гробовое
  молчание на экзаменах ей ставили удовлетворительные оценки, преподаватели
  готовы были сами писать за нее рефераты, ей оставалось только иногда
  появляться в аудиториях. Мальцев платил за ее обучение большие деньги, к
  тому же помогал руководству университета налаживать контакты со спонсорами,
  что-то пробивал в мэрии, что-то в Министерстве культуры.
  
  Варя боялась только одного: вдруг какой-нибудь принципиальный профессор, из
  породы Божьих одуванчиков, вздумает нажаловаться Мальцеву, что его протеже
  валяет дурака. Поэтому она иногда, на всякий случай, заглядывала в
  учебники.
  
  День был ясный, ветреный. По голубой поверхности бассейна пробегала рябь.
  Варя, не отрываясь, смотрела на воду. И чем дольше она смотрела, тем
  холодней становились ее руки. Холод продирал, прогрызал насквозь, как стая
  невидимых голодных пираний. Надо было встать и уйти в дом, но она
  оцепенела, обхватив ладонями плечи, застыла на лавочке как неживая.
  
  "Эти жуткие воспоминания для меня как наркотик, - подумала она, - я не могу
  забыть потому, что не хочу. Я не хочу забывать, как умирала и не умерла, но
  главное, мне нравится без конца вспоминать, как ты спас меня, рискуя
  жизнью. Наверное, за все твои сволочные тридцать два