й, а задержание - счастливая
  возможность погреться и отдохнуть.
  
  - Что загрустил, красивый мой? - подмигнула Сане огненно-рыжая румяная
  толстуха в зеленых кожаных шортах и порванных черных колготках.
  
  Он вдруг вспомнил, с какой брезгливой жалостью поглядывал на этих
  продрогших дешевых куколок из окна машины, проезжая поздними вечерами по
  Тверской или по Садовому кольцу, как снисходительно удивлялся их солдатской
  выдержке. Они ведь почти голышом выстраивались на холоде, под ветром,
  снегом, дождем, и было приятно на этом печальном фоне ощущать себя в теплой
  мащине, чистеньким, независимым.
  
  Однако сейчас несчастные, истеричные девки во сто крат счастливей его. Их
  отпустят, ну, в крайнем случае, оштрафуют. Им не привыкать. А он застрял
  надолго и всерьез. Как говорил Артем Бутейко, "влип по-черному". Впрочем,
  сам Артем "влип" еще черней. Он мертв.
  
  Реальность наплывала на Саню вместе с хохотом проституток, нытьем
  наркоманов, у которых начиналась ломка, мерным храпом бомжей, помятыми
  лицами милиционеров, предутренней серой суетой районного отделения.
  
  "Я не сумею выкрутиться, - с тоской думал Саня, - пистолет мой. На нем мои
  отпечатки. Я заснул на месте преступления рядом с трупом. Это называется
  "бытовуха".
  
  ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  
  - Бытовуха, она