Папа! - возмущенно повысил голос Димыч, стал брыкаться и ворочаться,
  пытаясь выбраться из "кенгуру". Он был крупный, ловкий и сильный, мог
  запросто вылезти и шлепнуться на кафельный пол. Наталья крепко обхватила
  его обеими руками, Димыч застыл на миг, выгнул нижнюю губу подковкой,
  набрал побольше воздуха, прищурился, и через минуту торжественный басистый
  рев заглушил торопливую Санину речь, окрики милиционеров, храп бомжей.
  
  Наталью под руки вывели на улицу. Она н сопротивлялась, только
  оборачивалась, глядела на удаляющееся лицо мужа, вжатое в тюремную решетку,
  бледное, заросшее темной щетиной, постаревшее за одну ночь лет на десять,
  изменившееся так, что казалось почти незнакомым. Она старалась разобрать
  последние его слова, видела, как шевелятся губы, но ни звука уже не
  слышала.
  
  На улице Димыч успокоился. В "кенгуру" он вообще успокаивался быстро,
  особенно при ходьбе. Единственное, что волновало его теперь, это запах
  молока. Мамина грудь была прямо у него перед носом. Он терся личиком об ее
  свитер и сердито хныкал, напоминая, что пора кушать. Наташа впрыгнула в
  троллейбус, уселась на переднее сидение.
  
  Прежде всего надо было успокоиться и повторить про себя все, о чем просил
  Саня, чтобы ничего не забыть.
  
  "Дома у нас за эти дни никого