рачивались.
  
  Было скользко и очень холодно. После бессонной ночи Наташу сильно знобило,
  к тому же из груди потекло молоко, свитер промок, а до дома оставалось
  пройти еще две остановки.
  
  - Димыч, миленький, не плачь, ну, пожалуйста, - бормотала она, осторожно
  ступая по льду, - перестань, а то я тоже сейчас заплачу. И что ты будешь
  делать с рыдающей мамой на скользкой дороге? Давай мы оба успокоимся и
  просто поговорим.
  
  Слезы еще катились у него из глаз, но он уже улыбался, глядя на Наташу
  снизу вверх, из "кенгурушки".
  
  - Ну вот, солнышко мое, скоро придем домой, ты покушаешь, все будет хорошо.
  Все будет отлично.
  
  Она чувствовала, как дрожит у нее голос, как неуверенно звучит ее
  бормотание. Димыч перестал улыбаться, продолжил свой торжественный, громкий
  рев. Ее неуверенность моментально передавалась ему, он не мог успокоиться,
  вертелся в "кенгуру", идти становилось все трудней, под ногами был лед,
  несколько раз Наташа чуть не упала.
  
  "Не раскисай, думай, ищи выход, - твердила она про себя, - не отвлекайся на
  мелочи, на злобных сумасшедших теток, ты же не истеричка, не идиотка, ты
  разумный человек, и кроме тебя Сане никто не поможет. Ситуация только
  кажется безвыходной потому, что ты не спала и нервничала всю ночь, причем
  так сильно, как