вспышка ярости ошеломила его подельников. Таким они еще его не видели ни разу.
   Когда лет пять назад Витька Голенков познакомился с ним, он был для него просто клевым мужиком с романтическим тюремным прошлым. Уверенность, сквозившая в его движениях, голос с хрипотцой, циничные и вместе с тем точные суждения о жизни, все это невольно притянуло к бандиту и его, и Сережку Белова.
   Хладнокровие, умение держать себя в руках в любых условиях - этим притягивал Гера. И вдруг он запсиховал!
   Причину знал только заика, но он молчал. Для него Гера был еще большим авторитетом, чем для этих маменькиных сынков. Для сироты и вечного изгоя Толика Малинина он заменял теперь все - отца, брата, наставника и учителя. Когда он начал заикаться, это стало поводом для шуток и издевательств всего интерната.
   Он так и рос - сильным физически, но замкнутым и угрюмым. И после всего этого Гера его пригрел, позволил находиться рядом с собой, учил жизни, часами рассказывал о себе. Более того, он сам расспрашивал бывшего детдомовца о прежнем житье-бытье, и Толька ему рассказывал, также часами, и лишь затем спохватывался и понимал, что за это время он и заикался-то самую малость, чуть-чуть!
   Отбушевав, Гера упал на свободное кресло, перевел дух, а затем снова обратился к поднявшемуся с пола Серому:
   - Ну, козел, если все сорвется из-за тебя, я тебе лично яйца напоследок отстрелю! - Посмотрел на часы:
   - Так, до часу всем отбой. Не хрен зря нервы трепать.
   И первый откинулся на спинку кресла, демонстративно прикрыв глаза.
   Наступила тишина.
   Но Серый не спал - болела разбитая скула, кровоточила губа, неприятной солоноватостью заполняя рот. Он прикрыл глаза и затаился, боясь пошевелиться.
   Его трясло как в лихорадке. На первое дело он шел легко, как на лихое приключение, но тяжелые ботинки бывшего афганца выбили