якам.
   - Договорились, - сказал он в трубку. - К обеду освободишься?
   - Освобожусь, - согласился Брандт.
   - Хорошо. Я угощаю, если принесешь что-нибудь стоящее. - Миллер назвал
  небольшой ресторанчик на Гусином рынке, условился встретиться с Брандтом в
  час дня и повесил трубку. Он все еще недоумевал, потому что ничего стоящего
  в самоубийстве старика, еврея или нет, из трущоб Альтоны не находил.
   За обедом молодой инспектор поначалу, казалось, избегал говорить о том,
  зачем пригласил Миллера, но, когда подали кофе, сказал: "Так вот об этом
  старике".
   - Да, - откликнулся Миллер, - что ты хотел мне сказать?
   - Ты, конечно, как и все мы, слышал, что творили с евреями нацисты во
  время войны и даже до нее?
   - Конечно. Нам в школе об этом все уши прожужжали, верно?
   Миллер был смущен и озадачен. Ему, как и большинству молодых немцев, с
  восьми или девяти лет втолковывали в школе, что он и все его сограждане
  повинны в ужасных военных преступлениях. Тогда он впитывал эти слова, не
  понимая даже, о чем шла речь.
   Да и трудно было выяснить, что же имели в виду учителя в первые
  послевоенные годы. Некого было спросить, никто и говорить об этом не хотел -
  ни учителя, ни родители. Только повзрослев, Миллер сумел прочитать немного о
  происшедшем, и, хотя прочитанное вызвало у него омерзение, виноватым себя он
  не почувствовал. То было другое время, и время это ушло. Какой-то внутренний
  голос убеждал Миллера, что