ей партии в пять
  тысяч места было предостаточно. Но после нас эшелоны с людьми стали
  приходить ежедневно, пока население гетто не увеличилось до тридцати или
  сорока тысяч, и с прибытием каждого нового поезда кого-то из заключенных
  уничтожали, чтобы освободить место для новичков, иначе скученность стала бы
  угрожать жизни всех, а этого Рошманн допустить не мог.
   С наступлением осени, потом зимы жизнь в гетто становилась все хуже.
  Каждое утро обитателей лагеря, а это были в основном мужчины - женщин и
  детей убивали гораздо чаще, - собирали на Оловянной площади тычками
  прикладов в спину. Начиналась перекличка. Имен не называли, просто
  пересчитывали и делили на рабочие группы. Изо дня в день почти всех мужчин,
  женщин и детей строили и гнали в построенные неподалеку мастерские на
  двенадцать часов подневольного труда.
   Еще вначале я сказал, что раньше работал плотником. Я солгал, но, будучи
  архитектором, видел, как работают они, и справился бы. Я рассчитал верно:
  плотники нужны везде, и меня отправили на ближайшую лесопилку, где из
  местных сосен делали сборные блиндажи для солдат.
   Работали мы до изнеможения. Случалось, падали даже самые крепкие -
  лесопилка стояла в низине, на холодном сыром ветру, дующем с побережья.
   Утром до марша на работу нам давали пол-литра так называемого супа -
  воды, в которой изредка попадались картофелины, - и еще пол-литра его же с
  куском