го хлеба по вечерам, когда мы возвращались в гетто.
   Если кто-то приносил в лагерь еду, его на вечерней перекличке вешали на
  глазах у всех. И все-таки выжить можно было, только подкармливаясь на
  стороне.
   Когда по вечерам заключенные возвращались в лагерь, Рошманн и кое-кто из
  его холуев вставали у входа и обыскивали некоторых. Они наугад вызывали
  мужчину, женщину или ребенка, заставляли его раздеться у ворот. Если у
  несчастного находилась картофелина или ломоть хлеба, его оставляли там же
  ждать, когда остальные дойдут до Оловянной площади. После подходил Рошманн с
  охранниками и обреченными. Мужчины взбирались на эшафот и с веревками на шее
  ждали конца переклички. Потом Рошманн проходил мимо виселицы и, улыбаясь
  каждому смертнику, вышибал у него из-под ног табуретку. Иногда он только
  притворялся: в последний миг останавливал ногу и раскатисто хохотал, увидев,
  как трепещет, ощутив под собой опору, осужденный, которому казалось, что он
  уже болтается в петле.
   Иногда приговоренный к смерти молился, иногда просил пощады. Рошманн
  любил послушать такого. Он притворялся, что глуховат, склонял голову поближе
  и просил: "Говорите погромче. Что вы сказали?"
   А выбив из-под него табуретку - вообще-то она больше напоминала ящик, -
  он поворачивался к своим холуям и говорил: "Черт возьми, мне, пожалуй,
  придется купить слуховой аппарат..."
   Через несколько месяцев Рошманн стал для заключенных сущим дьяволом.