не хоронились
  за спинами сильных, не кричали и не сопротивлялись, как бывало, когда их
  тащили на экзекуцию, а, наоборот, всячески старались себя показать. В конце
  концов набралось больше ста человек, их посадили в фургон. Когда его двери
  закрылись, мы заметили, как плотно они прилегали к кузову. Фургон поехал, но
  выхлопных газов не было. Потом мы все-таки узнали, что это за машина. Не
  было в Дюнамюнде никакого завода. Тот фургон был душегубкой. И с тех пор
  "отправка в Дюнамюнде" стала означать верную смерть.
   Третьего марта по лагерю прошел слух, что ожидается еще один такой рейс,
  и точно, на утренней перекличке Рошманн объявил о нем. Но теперь никто уже
  не рвался вперед, потому Рошманн, широко улыбаясь, сам пошел вдоль строя,
  толкая рукоятью плети в грудь того, кого назначал ехать. Внимательно
  разглядывал он последние ряды, где обычно стояли слабые, старые и
  неспособные работать.
   Одна старушка предугадала это и стала в первый ряд. Ей было не менее
  шестидесяти пяти, но, чтобы выглядеть моложе, она напялила туфли на высоких
  каблуках, черные шелковые чулки, юбку выше колен и игривую шляпку,
  нарумянила щеки, напудрила лицо, накрасила губы.
   Дойдя до нее, Рошманн остановился, пригляделся. Потом лицо эсэсовца
  расплылось в довольной улыбке.
   - Вот это да! - воскликнул он и, плетью указав на старуху, привлек
  внимание своих приспешников, охранявших тех, кого уже приговорили к