анн выпустил три последние пули около
  лица старухи, запорошив ей глаза песком. После каждого выстрела она
  всхлипывала на всю площадь.
   Когда патроны кончились, Рошманн вновь заорал: "Пляши!" - и пнул старуху
  сапогом в живот. Мы молчали. Но вдруг мой сосед начал вслух молиться. Он
  принадлежал к секте хасидов, был невысок, с бородкой, в длинном черном
  пальто, свисавшем лохмотьями. Несмотря на холод, заставлявший нас опускать
  уши на шапках, он носил широкополую шляпу своей секты. И вот он начал
  декламировать из священной книги Шема, все громче повторял дрожащим голосом
  бессмертные строки. Зная, что Рошманн рассвирепел окончательно, я тоже стал
  молиться, но молча, просил Бога заставить старика замолчать. "Слушай, о
  Израиль..." - пел он.
   - Заткнись, - прошипел я, не поворачивая головы.
   "Адонай елохену (Бог нам господь)..."
   - Замолчи же. Всех погубишь.
   "Адонай еха-а-ад (Господь единственный)", - вытянул он последний слог,
  как принято у иудейских канторов, не обращая на меня внимания. В тот самый
  миг Рошманн перестал кричать на старуху. Он поднял голову и, словно зверь на
  запах, повернулся к нам. Я был выше соседа на целую голову, поэтому Рошманн
  поглядел на меня.
   - Кто это говорил? - заорал он, вышагивая ко мне по песку. - Ты? Выходи.
  - Сомнений не было, он указывал на меня. "Вот и конец, - подумал я. - Ну и
  что? Рано или поздно это должно было случиться". Когда Рошманн оказался
  передо