ды, она прошептала: "Сынок мой,
  ты должен жить. Поклянись что выживешь. Что вырвешься отсюда и расскажешь
  им, тем, кто на свободе, что случилось с нами. Обещай мне именем Господа".
   И я поклялся выжить во что бы то ни стало. Я поплелся в гетто, но на
  полпути лишился чувств...
   Вскоре после возвращения к работе я решил, во-первых тайно завести
  дневник, по ночам выкалывать имена и даты на коже ног, чтобы когда-нибудь
  можно было восстановить все, происшедшее в Риге, и выдвинуть против изуверов
  точные обвинения; во-вторых, стать "капо", охранником.
   Решиться на такое было нелегко - "капо" гнали заключенных на работу и
  обратно, а нередко и на казнь. Мало того, они были вооружены дубинками и
  зачастую на виду у эсэсовцев били своих же бывших товарищей, чтобы те
  работали еще усерднее. И все же первого апреля 1942 года я обратился к шефу
  "капо" с просьбой взять меня к себе на службу. В "капо" всегда не хватало
  людей, потому что, несмотря на лучший паек, менее скотскую жизнь и
  освобождение от каторжной работы, туда шли очень немногие...
   Сейчас я опишу, как расправлялись с неспособными больше работать людьми,
  ведь таких в Риге по приказу Рошманна уничтожили тысяч семьдесят. Из каждых
  пяти тысяч узников, прибывавших к нам в одном товарном эшелоне, около тысячи
  приезжали уже умершими. Редко когда в пятидесяти вагонах оказывалось всего
  двести - триста трупов.
   Потом новичков выстраивали на Оловянной