тот же вечер из леса на
  четырех грузовиках привезли пожитки и вывалили их на Оловянной площади для
  сортировки. Получилась целая гора имущества. Ее разложили на кучи. Все
  складывали отдельно - обувь, носки, белье, брюки, платья, пиджаки, помазки,
  очки, вставные челюсти, обручальные кольца, перстни, шапки и прочее.
   Так делалось всегда. Перед самой казнью всех приговоренных к смерти
  раздевали донага, их вещи собирали, сортировали и отправляли обратно в
  Германию. Золото, серебро и драгоценные камни собирал лично Рошманн...
   Став "капо", я потерял все связи с узниками. Стоило ли объяснять им,
  почему я завербовался в охранку, что одним "капо" больше, одним меньше - от
  этого число убитых не изменится, а лишний выживший свидетель может если не
  спасти немецких евреев, то хотя бы отомстить за них. Так я успокаивал самого
  себя, но в этом ли крылась истинная причина моего поступка? Может быть, я
  просто страшился умереть? Как бы то ни было, страх вскоре прошел, потому что
  в августе случилось нечто, убившее во мне душу...
   В тот месяц 1942 года из Терезинштадта, концлагеря в Богемии, где
  томились, пока их не выслали на восток, десятки тысяч немецких и австрийских
  евреев, пришел еще один транспорт. Я стоял на краю Оловянной площади,
  смотрел, как Рошманн выбирает, кого расстрелять сразу же. Каждый был обрит
  наголо, потому трудно было отличить мужчин от женщин - разве что по робе,
  какую обычно носили