любовь или
  ненависть, презрение или сочувствие, неприятие или понимание? Этого я уже не
  узнаю.
   Когда душегубка уехала, Рошманн, все еще улыбаясь, повернулся ко мне.
   - Ты можешь жить, покуда будешь нужен нам, Таубер, - сказал он. - Но
  отныне ты не человек.
   И он был прав. В тот день моя душа умерла. Это случилось двадцать
  девятого августа 1942 года. Я стал роботом. Ничто больше меня не волновало.
  Я не чувствовал ни холода, ни боли. Равнодушно смотрел на зверства Рошманна
  и его холуев. До меня не доходило ничто, способное затронуть душу. Я просто
  запоминал все до мельчайших черточек, а даты выкалывал на коже ног.
  Приходили новые транспорты, людей отправляли на казнь в лес или в душегубку,
  они гибли, их хоронили. Иногда я, сопровождая смертников к воротам гетто с
  дубинкой в руке, заглядывал им в глаза. И мне вспоминалось стихотворение
  английского поэта, где описывалось, как старый моряк, которому суждено было
  выжить, заглядывал в глаза своих умиравших от жажды товарищей по команде и
  видел в них проклятие. Но для меня этого проклятия не существовало - я даже
  не чувствовал себя виноватым. Это пришло позже. А тогда была лишь пустота,
  словно у живого мертвеца...
  
  ***
  
   Петер Миллер зачитался далеко за полночь. Описание ужасов концлагеря
  казалось однообразным, но вместе с тем завораживало. Несколько раз он даже
  откидывался на спинку кресла и переводил дух, чтобы успокоиться. Патом читал
  дальше.