нники их бросили - теперь их интересовало
  только, как спасти собственные шкуры. Горстку узников, в которой был и
  Таубер, заключили в магдебургскую тюрьму - отдали в распоряжение сбитых с
  толку, беспомощных стариков из народного ополчения. Неспособные даже
  прокормить их, до смерти напуганные грядущим возмездием наступавших
  союзников, они самых здоровых заключенных выпускали в город на поиски пищи.
  
  ***
  
   В последний раз я увидел Рошманна третьего апреля 1945 года. В тот день
  мы ходили в Гарделеген, деревушку восточнее Магдебурга, и втроем насобирали
  маленький мешочек картошки. На обратном пути нас обогнал направлявшийся на
  Запад автомобиль. В нем сидело четверо эсэсовцев. Рядом с водителем
  натягивал на себя мундир капрала вермахта Эдуард Рошманн.
   Он не узнал меня - мое лицо защищал от холодного весеннего ветра и почти
  скрывал капюшон из мешковины. Зато я узнал его. Узнал точно.
   Когда машина уже исчезала за поворотом, из окна вылетел китель и порхнул
  в снег. На нем были сдвоенные молнии и капитанские петлицы. Эсэсовца
  Рошманна не стало...
   А через двадцать четыре дня пришло освобождение. К тому времени мы
  перестали выходить в город, предпочитая голод рысканью по улицам, на которых
  царила полнейшая неразбериха. Однако утром двадцать седьмого апреля 1945
  года все стихло. Около полудня я стоял на тюремном дворе, разговаривал со
  стариком охранником, который, казалось, обезумел