мел от страха и добрых полчаса
  втолковывал нам, что ни он, ни его товарищи не имеют ничего общего с
  Адольфом Гитлером, а тем более - с уничтожением евреев.
   Вдруг я услышал, что к ограде подъехала машина. В ворота тюрьмы
  забарабанили. Старик открыл, и к нам вошел человек с пистолетом в руке в
  незнакомой военной форме. Он был, видимо, офицер, потому что его сопровождал
  солдат с ружьем и в каске. Они остановились, молча оглядывая тюремный двор.
  В одном углу было сложено не меньше пятидесяти трупов тех, кто умер в
  последние дни. У нас не осталось сил хоронить их. Другие узники, полуживые,
  со смердящими гнойными язвами, лежали вдоль стен, пытаясь ухватить хоть
  немного весеннего солнца.
   Вошедшие переглянулись, посмотрели на надзирателя. Он пристыженно глядел
  на них. Наконец произнес слова, которые помнил, наверное, со времен первой
  мировой войны. Он сказал: "Хэлло, Томми".
   Офицер снова обвел взглядом двор и отчетливо ответил по-английски: "Ты,
  сраная гансовская свинья..." И тут я заплакал...
   Не помню, как мне удалось добраться до Гамбурга. Но я дошел. Видимо, мне
  хотелось узнать, осталось ли что-нибудь от старой жизни. Но увы! Улицы, где
  я вырос, поглотил огненный смерч бомбардировок союзников, контора, где я
  когда-то работал, мой дом - все сгорело дотла.
   Тут я совершенно пал духом. Год провалялся в госпитале вместе с теми, кто
  вышел из лагеря Берген-Бельзен, и еще год проработал там же