итаром,
  ухаживал за теми, кому было хуже меня. Наконец я ушел и оттуда, решил найти
  пристанище на родине, в Гамбурге, и здесь провести остаток дней...
  
  ***
  
   Дневник заканчивался двумя еще не пожелтевшими страницами, напечатанными,
  очевидно, совсем недавно. Они составляли эпилог.
  
  ***
  
   С 1947 года я живу в этой комнате в Альтоне. О том, что случилось со мной
  и другими в Риге, я начал писать вскоре после ухода из госпиталя. Но еще
  задолго до окончания дневника мне стало предельно ясно, что выжили и другие,
  лучше осведомленные и более меня способные дать свидетельские показания. О
  немецкой трагедии появились сотни книг, поэтому моя повесть никого не
  заинтересовала бы, и я никому не давал ее читать.
   Если хорошенько поразмыслить, я потерял силы и время, борясь, чтобы
  выжить и написать свое свидетельство, напрасно. Другие сделали это, и
  гораздо лучше меня. Я жалею теперь, что не умер тогда в Риге вместе с Эстер.
  Ведь даже последнее мое желание увидеть Рошманна на суде и выступить начнем
  обвинителем никогда не исполнится. Теперь я это понял.
   Иногда я брожу по улицам, вспоминаю старые времена, но они ушли
  безвозвратно. Когда я пытаюсь подружиться с детишками, они хохочут и
  разбегаются. Однажды я заговорил с маленькой девочкой, которая не убежала.
  Но тут же с криками подскочила мать, схватила малышку и утащила прочь.
  Теперь я вообще редко разговариваю.
   Однажды ко мне пришла женщина.