азала, что из отдела репараций и что мне
  полагаются деньги. Я ответил, что мне никакие деньги не нужны. Она
  изумилась, настаивала, что это мое право получить компенсацию за причиненные
  страдания. Но я все равно отказался. Я чувствовал, она боялась, что я
  испорчу им отчеты. Но я уже получил от них все сполна.
   В госпитале один врач спросил, почему бы мне не уехать в Израиль, который
  скоро должен был получить независимость. Как я мог объяснить ему, что после
  содеянного мною с Эстер дорога в священную землю мне закрыта?
   И все же, если эти строки прочтут в Израиле (я до этого уже не доживу),
  прошу, пусть кто-нибудь прочтет за меня Кадеш.
   Саломон Таубер
   Альтона, Гамбург
   21 ноября 1963 г.
  
  ***
  
   Петер Миллер отложил дневник и откинулся на спинку кресла. Еще долго он
  смотрел в потолок и курил. Было почти пять утра, когда Зиги вернулась с
  работы. Увидев, что Петер не спит, она изумленно спросила:
   - Отчего ты засиделся допоздна?
   - Зачитался просто.
   Потом, в постели, когда первый отблеск зари осветил шпиль собора Святого
  Михаила, а Зиги подремывала, как всякая молодая женщина после любви, Миллер
  молчал, озабоченно уставясь в потолок.
   - О чем ты задумался? - вдруг спросила Зиги.
   - Так, ни о чем.
   - А все-таки?
   - О новом очерке, которым хочу заняться.
   Зиги повернулась и искоса поглядела на Петера.
   - И что ты собираешься делать?
   Миллер потянулся к пепельнице, затушил сигарету.