алейщиком, мясником и почтальоном, заглянул в бар, табачную и скобяную
  лавку - все напрасно. Лишь в среду он наткнулся на ватагу мальчишек,
  игравших в футбол у стены сарая.
   - Значит, вас интересует тот старый еврей? Безумец Солли? - переспросил
  вожак.
   Мальчишки окружили Миллера.
   - Да, да. Вы его с кем-нибудь видели? С каким-нибудь другим стариком?
   - А зачем вам это знать? - подозрительно спросил старший. - Мы его не
  обижали.
   Миллер повертел в руке монету в пять марок. Восемь пар глаз зачарованно
  впились в нее.
   - Мистер, - набрался смелости, самый младший из ватаги. Однажды я видел
  его с другим. Они разговаривали. Сидели и разговаривали.
   - Где?
   - У реки. На набережной. Там скамейки стоят. Вот на скамейке они и
  сидели, разговаривали.
   - А собеседник Таубера был старик?
   - Да. У него длинные седые волосы.
   Миллер бросил мальчишке монету, убежденный, что сделал это зря. Но все же
  прогулялся к реке, оглядел набережную. Там стояло полдесятка скамеек, теперь
  пустых. Хотя летом, наверно, многие приходили сюда посидеть, посмотреть, как
  ходят по Эльбе пароходы.
   Слева от Миллера на ближнем берегу располагался рыбацкий порт - у причала
  стояло несколько траулеров. Одни пришли из Северного моря с уловом сельди и
  макрели и теперь разгружались, другие готовились к отплытию.
   Петер вернулся в разрушенный Гамбург из деревни, куда они с матерью
  переехали, спасаясь от бомбежек, еще мальчишкой;