орать. Мы понеслись еще быстрей, потом
  кинулись к лестнице, ведущей в нашу спасительную западню. Я не мог пролезть
  через отверстие внутрь. Гут неистово пинал меня ногами.
   Наконец-то!
   Защелка крышки захлопнулась. Мы еще укрепили ее тем страшным железным
  прутом.
   Слепота!
   Пучина морская. Это бог наказал нас. Свернувшись в клубок на полу, я
  вслушивался в чей-то голос. Он скулил и хрипел, его стон вырывался из
  глубины души. Без всякого смысла. Это был мой голос. Меня затрясла
  неудержимая лихорадка, как тогда, когда меня покинула Августа, когда я
  понял, что ее уже не вернешь, что она уже махнула на все рукой.
   В Гамбурге она пела в "Фюрстендорфе". Действительно пела, и
  "Фюрстендорф" был заведением первого класса. Тогда ее еще мог заметить
  кто-нибудь с радио или телевидения. Тогда она еще говорила о том, что
  однажды запишет свой голос у Лиссако. Но потом пришел маленький и вежливый
  голландец и предложил ей пятьсот гульденов ежедневно за выступление. Я даже
  не мог понять, много это или мало. Августа была как сумасшедшая, она чуяла
  запах денег. Такой гонорар ей еще никто не предлагал. На родине она пела
  скорее для удовольствия, чем ради денег.
   - Такие денежки нигде не заработать! - кричала она грубо. - Я больше не
  хочу перебиваться с хлеба на квас. Когда мне еще предложат такую сумму? Мне
  скоро тридцать, я потеряла слишком много времени. Признайся, наконец, что ты
  ни на что не годишь- ся, да,