ется на
  нормальные рельсы? Но на какие рельсы, если те, которые за мной - взорваны?
  Перед собою я ничего не видел, только раскаленную струйку металла.
  Бесконечную, мгновенно твердеющую и затягивающуюся темным стеклообразным
  слоем окали- ны. Но под ударами молотка слой послушно спадал, как белье с
  тела Августы.
   Здесь был конец того удивительно короткого этапа, здесь у меня кончился
  электрод, и здесь я сделал последний сварной шов. На "Гильдеборг" - судне
  жестокой правды и познания - все кончилось. Как только я ступил на палубу.
  Нынешний этап наступил не в оглушающем залпе ракет, разрывающих спасательные
  шлюпки, не в стальном омуте, в который мы погрузились, как в могилу, а в
  "Де-Пайпе". Там началась моя трагедия, трагедия прозрения. Она касалась
  только меня. Не тех людей в шлюпках, не капитана Фаррины, которого сломали
  террористы. Терроризм - мощное оружие, никто от него не защищен. Бьет прямо
  в сердце, парализует разум и волю. Августа была моей террористкой, она
  уничтожила меня так же равнодушно и без колебаний, как те два капитана, как
  ракеты миноносца команду "Гильдеборг". Разорвала меня, принудила отказаться
  от собственного "я". Иоганн Фаррина пожертвовал всем, чтобы спасти то
  единственное, что имело для него цену. Я не жертвовал ничем, собственно, я
  ничего и не имел, я только внутренне разложился. Я ни на что не годился, и
  ничто для меня не играло роли. Подходящий человек для "Гильдеборг".
   - Мы должны его убить!