рирующий пол из рифленого стального листа, и уж только
  потом меня вывернуло наизнанку.
   Не сознанием, а всем существом воспринимал я, как корабль работает,
  трещит, напрягается. В мгновения тишины, которые наступали, когда нас
  бросало вверх или швыряло в пропасть, я слышал сухой скрип стальных траверс.
  Выдержат сварные швы или не выдержат? Перед глазами у меня текла тонкая
  струйка расплавленного металла. "Гильдеборг" стала ничем, даже не
  скорлупкой, разве что жалкой щепкой на гигантской беспредельной поверхности
  одичавшего океана. То, что мы все еще плыли, было случайностью, не более чем
  случайностью. Когда волны поднимали корму, я повисал в пустоте и отчаянно
  впивался пальцами в стальные укосины, ошеломленный ревом работающего
  вхолостую корабельного винта.
   Я лежал на шершавом листе железа и судорожно всхлипывал. Я забыл, что
  существует Гут, и не понимал, почему я здесь. В голове у меня было пусто,
  она была как чужая. "Я не хочу умирать, я не хочу умирать, господи боже, я
  не хочу умирать!" Это была единственная мысль, которая владела мной. Все
  остальное было мне безразлично: окисел урана, взорванные шлюпки, вся моя
  судьба. Последнее желание: лежать, уснуть, забыться. Окутаться изоляционной
  ватой. Тело лежит на полу в кромешной тьме самого нижнего трюма, но меня уже
  в нем нет. Я исчез. Сошел с этого проклятого судна и блуждаю по водам. Ничто
  меня не касается. Бессмысленная суета человеческих стремлений, мошенничества
  и