ену, обтянутую нейтральным материалом.
   - Боюсь я этого, не хочется мне отсюда, - сказал Гут. В его голосе
  слышалось безразличие и покорность. Может, он решил отказаться? Однако мы
  оба знали, что изменить ничего нельзя. Мы могли бояться, но решение было
  принято уже давно. Сейчас у нас не было ни сил, ни воли, чтобы как-то
  изменить его.
   Я чувствовал, что меня покидают силы, что я не выдержу этого
  напряжения. Попытался глубоко дышать, но это не помогло. Теперь, в самые
  критические минуты, мы были парализованы и измучены. Развалины! Мы готовы
  были с поднятыми руками выбежать на палубу. Никогда нам не удастся убежать
  отсюда. План - нереальный, фантазия сумасбродных умов. Бессмыслица! Меня
  начала трясти лихорадка, я задрожал, и у меня громко застучали зубы. Гут
  безучастно сидел около меня. Ничего не воспринимал. Ушел в себя. Мне пришло
  в голову, что, в сущности, мы не знакомы, не знаем ничего друг о друге, мы
  остались чужими. Дружба на этом свете умерла. Прошла мимо нас. И в этом
  одиночестве мы умрем. И унесем с собою особый мир, который погибнет с нами
  во всем величии и многообразии; прекратит свое существование еще одна
  ничтожная частичка Космоса. А когда вымрет человечество, он исчезнет весь!
   - Гут, - хрипло сказал кто-то чужой моими устами, - это не краны?
   Издалека до нас доносился приглушенный шум. Тупо, как автоматы, мы
  поднялись. Как солдаты перед атакой. Моторы судовых кранов работали.