ра, обдав
  Курочкина веером мелких осколков: пока Седло отвлекал их внимание у дверей,
  . кто-то из его гоблинов обстрелял их через окно.
   - Сукин ты сынок! - почти весело пробормотала позади блондинка и,
  должно быть, пальнула в ответ: комната наполнилась звуками выстрелов, уже
  другими по тону, выше. Звонко взорвалось еще одно окно, над головами вновь
  пробушевал стеклянный буранчик, почему-то легкий, как пыль.
   Тью-тью-тью!
   Звуки ответной пальбы неожиданно оборвались.
   - Дима... - прошелестел очень тихо голос блондинки. - Беги... те...
   Курочкин испуганно обернулся - и словно бы попал в безвоздушную яму, не
  вдохнуть и не выдохнуть.
   Случилось непоправимое.
   Прекрасная Надежда, девушка с картинки, сказавшая сегодня Курочкину "мы
  с вами", лежала на полу неподвижно. Крови было так много, что, казалось, она
  вытекла вся, до капли, и в артериях и венах ее не осталось. Но прекрасные
  глаза еще жили, губы еще шевелились.
   - Бе-ги-те... - отчетливо повторила белокурая красавица. - Ко-му...
  го-во-рю... начальник...
   Глаза ее закрылись, пальцы разжались, и бесполезный пистолет со звоном
  упал на пол. "Застрелите меня, не поверю..." - внезапно вспомнил Дмитрий
  Олегович ее фразу из разговора. Легкомысленно брошенная приговорка стала
  судьбой. "Она не поверила. Ее застрелили.
   А он, Курочкин, - снова жив. Вечный свидетель чужих несчастий, игрушка
  Фортуны, путаник, верный муж, невезучий дурак...
   Что было дальше, он так и не смог потом в точности