рипомнить. Кажется,
  он бежал по каким-то
   шатким и затхлым лестницам, по гулким пустым коридорам, по переходам,
  обшитым гнилыми трухлявыми досками. Кажется, он плакал на бегу, но,
  возможно, ему это чудилось.
   Потому что, когда он пришел в себя, глаза его были сухими.
   Он стоял прямо посреди дороги и бессмысленно водил пальцами по
  рифленому радиатору маленького, похожего на желтого майского жука,
  автобусика. Вверх - вниз. Вжжик - вжжик. Трень - брень.
   Шофер автобусика, мощный детина, бегал вокруг него, размахивая
  монтировкой, и что-то злобно орал. Сперва Дмитрий Олегович увидел только
  гневно распахнутый рот, а потом явились звуки.
   Шофер костерил Курочкина самыми последними словами. Если бы не отличные
  тормоза у этой автобусной развалюхи (кто бы мог подумать?), Дмитрий
  Олегович, интеллигент гнилой, хрен моржовый, паскуда, был бы уже на том
  свете. "Чуть-чуть не считается, - тупо подумал Курочкин. - Пока я - на этом
  свете. А Надежда умерла".
   - Она умерла... - зачем-то сказал он вслух.
   Шофер, вероятно, не был сволочью. Присмотревшись к Курочкину, он
  оборвал на полуслове цепочку заковыристых шоферских ругательств и перестал
  махать своей монтировкой.
   - Хрен с тобой, - пробурчал он. - Чего с тобой, лунатиком,
  
   говорить! Давай-ка я тебя подвезу, а то кто другой тебя угробит и сам
  сядет... Ну, куда тебя подбросить? Так и быть, подкину задаром... Куда?
   - Все равно, - безразлично сказал Курочкин.