тивника: утром он задерживает
  с поличным какого-нибудь Седло, а вечером эту сволочь уже отпускают. Под
  залог или из-за недостатка улик. Хотя у подлеца на лбу написано: рэкетир и
  международный бандит, по которому Интерпол горько плачет. А формально -
  чистый младенец...
   И так каждый день. Что ни делаешь, все впустую. Утром - в камеру,
  вечером уже гуляет да еще посмеивается. Сотни преступников проходят сквозь
  пальцы, оседает же в камерах только всякая шваль и рвань... Конечно, наш
  оперативник однажды приходит к выводу о бессмысленности всей своей работы.
  А,дома, между прочим, жена и дети. А зарплаты, между прочим, - что кот
  наплакал, ниже низкого. Вот и приходит однажды в голову мысль: все к чертям
  и дуло - к виску.
   Полковник Аникеев остановился и перевел дыхание, машинально косясь на
  дуло. Видно, он уже здорово влез в шкуру среднестатистического
  бедняги-оперативника. Или, может, скорбные мысли о самоубийстве когда- то
  посещали и его.
   - Я уж не говорю про парк машин, - отдышавшись, проговорил полковник. -
  Какая рухлядь была у милиции еще два года назад, вы и сами знаете. Пока ты в
  Химках "Яву" заведешь - преступник на "Харлее" уже где-нибудь в Чертаново...
   Дмитрий Олегович уже вполне проникся полковничьей грустью, но тем не
  менее был не в силах понять, почему из-за статистики двухлетней давности,
  пусть и самой секретной, он, Курочкин, должен принимать смерть.
   - Все это печально, - согласился он. - Но теперь-то