людал, как растворяются в
  толпе четверть миллиона долларов. Жалко было только сгинувшего при взрыве
  будильника. Что же касается денег, то и сам Курочкин едва ли бы придумал
  более удачное разрешение проблемы. Ничего, кроме облегчения, освобождения от
  тяжести, он теперь не испытывал. За этот последний трюк богине невезения
  сегодня можно было бы простить если не все, то многое...
  
  22
  
   - Тебя только за смертью посылать!
   Пронзительный голос Валентины, так похожий на сирену гражданской
  обороны, привычно заставил Курочкина втянуть голову в плечи.
   - Тебе во сколько ведено быть дома? А сейчас сколько?!
   Дмитрий Олегович покорно отмалчивался, выставив сумку с яблоками
  впереди себя, как щит.
   - Я уж ждала-ждала, тесто поднялось, противень чуть не подгорел, а
  начинки все нет! Хорошо хоть я вспомнила, что у Верки из сто тридцатой свой
  сад, пошла к ним, разжилась паданцами на халяву, испекла уж пирог, а тебя
  все нет! Уж и Терехин звонил, спрашивал, что мы не идем, все уж собрались...
  Где ты столько шлялся, горе мое?!
   - За яблоками... в магазин ходил... - пробормотал Курочкин и,
  спохватившись, вручил супруге сумку. Та придирчиво осмотрела фрукты и
  немного смягчилась.
   - Что-то уж больно хорошие, - тем не менее заявила она. - Какие-то не
  магазинные. Или, может, червивые?
   Дмитрий Олегович промолчал.
   - Ладно, придем из гостей - разберемся, - посулила жена. - Быстро
  переодевайся, костюм глаженый на стуле...