энкарнила он все-таки здесь - весь
  вечер у ковра. В смысле, у смоляного пятна.
   Проходя по коридору мимо труб, Курочкин бдительно озирался и бросал
  взгляды во все закоулки. Отсутствие дяди Володи на рабочем месте было
  недопустимо. Хорошо еще, у Дмитрия Олеговича в квартире просто засорилась
  ванна, а если бы, допустим, сорвало резьбу с горячего крана, что тогда?
   Вопрос остался без ответа. Зато к плеску в трубах прибавился незнакомый
  звук. Курочкин повернулся на звук - и застыл. Из полумрака материализовалась
  темная фигура, в руке у фигуры что-то недружелюбно поблескивало.
   - Хальт! - тихо скомандовал незнакомец.
   Одет он был в черный мундир со свастикой на рукаве, с серебристыми
  лычками и орлом в петлице. Ноги были обуты в блестящие сапоги, голова
  упрятана под фуражку с мертвой головой на высокой тулье. Погоны Дмитрий
  Олегович не рассмотрел, да и не разбирался он в фашистских знаках различия.
   - Шпрехен зи дойч? - шепотом спросил Курочкин, слабо припоминая
  школьные уроки немецкого.
   Гость из прошлого выглядел молодо, почти пацан.
   - Дойч? - задушевно переспросил он. - А как же, шпрехаю. Айн бисхен. И
  по-русски тоже могу... Потолкуем, папаша?
   В этом предложении потолковать было столько ласкового садизма, что
  Курочкин, не раздумывая, бросился наутек.
  
  2
  
   Стоит возрасту приблизиться к пятидесяти, как человек вдруг начинает
  задавать себе безжалостные вопросы. Отчего он не сокол, не полководец, не
  Шопенгауэр или