а министра - теперь, когда он так
  устал и чувствовал себя загнанным в угол, - сжимало ему горло, словно крылья
  легендарного альбатроса1. Трудно было заставить себя поверить, что полиция
  разыскивает его только из-за кражи.
   Он боялся ходить по переулкам, боялся задерживаться в тупиках, потому
  что, если бы по пустынному переулку прошел полицейский, Ворон неминуемо
  привлек бы к себе внимание; там полицейский мог взглянуть на него еще и еще
  раз, присмотреться. И Ворон ходил и ходил по людным улицам, сотни раз рискуя
  быть узнанным в толпе. День был холодный и пасмурный, но по крайней мере не
  было дождя; магазины полны были рождественских подарков, всей этой
  бесполезной, нелепой мишуры, которая весь год пылилась на дальних полках, а
  теперь была выставлена в витринах: брошки в виде лисьей головы, подставки
  для книг в форме Кенотафа2, шерстяные чехольчики-грелки для вареных яиц,
  бесчисленные игры с фишками и игральными костями, глупейшие варианты таких
  игр, как "Метание стрелок" или бильярд; "Кошки на стене" - старая игра со
  стрельбой по цели - и "Поймаем золотую рыбку". В магазинчике рядом с
  католическим собором он опять увидел изображения, которые так разозлили его
  в "Кафе Сохо": гипсовая мать с младенцем, волхвы и пастухи. Фигуры были
  расставлены в вертепе1 из коричневой оберточной бумаги, среди религиозных
  брошюр, открыток с изображениями Святой Терезы. "Святое Семейство"! Ворон
  прижался лицом к стеклу